О мой застенчивый герой


ты ловко избежал позора.
Как долго я играла роль,
не опираясь на партнера!

К проклятой помощи твоей
я не прибегнула ни разу.
Среди кулис, среди теней
ты спасся, незаметный глазу.

Но в этом сраме и бреду
я шла пред публикой жестокой —
все на беду, все на виду,
все в этой роли одинокой.

О мой застенчивый герой

О, как ты гоготал, партер!
Ты не прощал мне очевидность
бесстыжую моих потерь,
моей улыбки безобидность.

И жадно шли твои стада
напиться из моей печали.
Одна, одна — среди стыда
стою с упавшими плечами.

Но опрометчивой толпе
герой действительный не виден.
Герой, как боязно тебе!
Не бойся, я тебя не выдам.

Вся наша роль — моя лишь роль.
Я проиграла в ней жестоко.
Вся наша боль — моя лишь боль.
Но сколько боли. Сколько. Сколько.

1960-1961

Стихи Беллы Ахмадулиной прославились и в кино. Самые известные песни с ее словами звучат в фильмах Эльдара Рязанова: «Ирония судьбы или С легким паром» («По улице моей который год…»), «Жестокий романс» («А напоследок я скажу…»). Стихи поэтессы также звучат в рязановском «Служебном романе» («О мой застенчивый герой…»).


Белла Ахмадулина и Микаэл Таривердиев » По улице моей..» (1993)

10.04.1937—29.11.2005 —годы жизни.

[О ней:]


Героиня чужой прозы

Впрочем, она уже несколько раз бывала героиней чужой прозы: Евгений Евтушенко описал ее в романе «Не умирай прежде смерти» (многим запомнилась пронзительная сцена совместного вымаривания клопов в одну из курортных ночей 1957-го, кажется, года), а Юрий Нагибин под именем Геллы вывел в своем дневнике, стоящем, думаю, нескольких романов. Евтушенко пишет с ностальгией и любовью, Нагибин – со страстью, переходящей в ненависть (ненависть ему вообще очень удавалась), и у Нагибина героиня, конечно, ярче, выпуклее.

Тут и презрение к смерти – он замечает в самолете, что, если самолет начнет падать, все побегут спасаться, а она нет. Тут и пассивность в добывании благ, и полное неумение чего-либо целенаправленно добиваться – ведь она знает, что сами принесут всё, что надо, и сложат к ее ногам. Правда, особенного шарма и достоинства придает ей то, что если не придут и не сложат – она проживет.

Сама была лучшим собственным произведением

Едва ли не лучшее, по-моему, ее стихотворение шестидесятых годов – «Заклинание» – сопровождалось этим рефреном: «Не плачьте обо мне, я проживу счастливой нищей, доброй каторжанкой… чахоточной да злой петербуржанкой на малярийном юге проживу…» Дальше там слабее, она вообще редко могла даже в молодости выдержать целое стихотворение на одном, сразу взятом уровне.


В ее поколении были поэты как минимум не менее сильные – Новелла Матвеева, Юнна Мориц, Нонна Слепакова, все почему-то с удвоенной звонкой согласной в имени, – но Ахмадулину знали лучше всех, хотя вряд ли процитировали бы наизусть хоть одно ее стихотворение, кроме песни из «Иронии судьбы».

Проведите эксперимент над собой, вспомните хоть строфу из Ахмадулиной: трудно? Даже мне трудно, при почти абсолютной памяти на стихи. Но ощущение цельного и прекрасного образа, бескорыстного, сочетающего достоинство с застенчивостью, знание жизни – с беспомощностью, забитость – с победительностью, безусловно есть, и эта личность – и биография – ярче, чем у большинства сверстниц.

Экзотическое итальянско-татарское происхождение

Bella – не зря значит «прекрасная», и не зря она сократила свое данное при рождении имя Изабелла. Тошно сейчас читать бесконечные дилетантские славословия ее стихам: и в душу-то они бьют, и точностью-то они поражают… Какая точность? Сплошная и сознательная размытость; а при попытке ударить она как раз чаще всего говорила не своим голосом: «Я думала, что ты мой враг, что ты беда моя тяжелая, а вышло так: ты просто враль, и вся игра твоя дешевая». Ну и чистый Евтушенко, первой женой которого она была (недолго, три года). Зато когда нужно было демонстрировать надменность – тут сразу свой голос: «Прощай! Мы, стало быть, из них, кто губит души книг и леса. Претерпим гибель нас двоих без жалости и интереса».


Мне не хочется писать о ней политкорректно, с этими вот девичьими придыханиями, которых и без меня навалом, в том числе и в мужском исполнении (этот тип женоподобного мужчины ею же и заклеймен, это она стыдилась, что проводит время в обществе таких мужчин, «что и в невесты брать неосторожно»). Мне хочется вспомнить всю ее феерическую жизнь – начиная с экзотического итальянско-татарского происхождения (итальянские корни матери-переводчицы, татарская кровь отца Ахата Валеевича, крупного советского чиновника).

Она писала много и рано, но манеру свою нащупала лет в пятнадцать, когда из круглощекого подростка вдруг у всех на глазах стала получаться красавица. Эту детскую пухлость она, кстати, сохраняла еще долго, – обреченная худоба, острые жесты появились позже, в семидесятых. Ее очень рано заметили, первым – Павел Антокольский, называвший ее «птенчиком орла» и, кажется, немного в нее влюбленный. Она-то любила его явно и демонстративно, но – исключительно как учителя и старшего товарища; лучшие стихи из всех посвящений Антокольскому написаны именно ею.

Готовилась она на журфак, но не поступила, поскольку не читала «Правду» и не знала, о чем там пишут; развернутая еще на собеседовании, легко поступила в Лит­институт, но, как и Евтушенко, не доучилась (вслух протестовала против травли Пастернака, организованной силами студентов, и была исключена).


Дарила себя с легкостью, не заботясь о последствиях

С Евтушенко они прожили недолго и бурно, и самым ценным результатом этого брака был, пожалуй, евтушенковский «Вальс на палубе» – «И каждый вальс твой, Белла!» Впрочем, посвятил он ей – негласно – и другое, очень злое, почти гениальное стихотворение: в нем след застарелой обиды – она с высоты своего полудиссидентства весьма скептически относилась к его «советским» стихам, хотя попадались среди них исключительно талантливые.

Обиду его понять можно. «А собственно, кто ты такая, с какою такою судьбой, что падаешь, водку лакая, и все же гордишься собой? А собственно, кто ты такая, сомнительной славы раба, по трусости рты затыкая последним, кто верит в тебя? А собственно, кто ты такая? и собственно, кто я такой, что вою, тебя попрекая, к тебе прикандален тоской?» Впрочем, это не столько ей, сколько многим – подражали ей и в жизни, и в поведении сонмы молодых поэтесс, но ни у кого не выходило. Гибель всерьез, как и завещано Пастернаком, – это тоже надо уметь.

Не станем обходить стыдливым молчанием и ее бесчисленные романы – о них и так уже много написано; она дарила себя с легкостью, не заботясь о последствиях, почти равнодушно. Задевали ее немногие – Нагибин, скажем, с которым она расставалась и не могла расстаться семь лет; случившийся во время съемок фильма «Живет такой парень» мимолетный роман с Шукшиным (он позвал ее на крошечную роль журналистки) никакого следа в ее жизни не оставил, и таких случайных связей было множество, и Василий Аксенов в «Таинственной страсти» этого не скрывал, хотя сам обожал Ахмадулину с почтительной дистанции, не желая омрачать страстями высокую литературную дружбу.


А вот роман с Вознесенским, видимо, был, о чем он и написал с горечью: «Мы нарушили Божий завет – яблок съели. У поэта напарника нет – все дуэты кончались дуэлью». Это могло быть адресовано кому угодно, но посвящение у стихов было: шестидесятники вообще жили на виду, это спасло их от многих возможных ошибок. Люди смотрят, надо соответствовать.

Было и кокетство, и самолюбование, но не было лжи

Ахмадулина сделала стыд одной из главных своих тем – стыд этот сопровождал ее всю жизнь и диктовался во многом той неупорядоченной, слишком бурной жизнью, какую ей приходилось вести: здесь сказывался все тот же недостаток творческой воли, заставлявший ее иногда длить стихи дальше положенного предела, вступать в лишние отношения, выпивать с ненужными людьми (этой слабости она тоже стыдилась, но и в ней странным образом нуждалась – тем острей бывала трезвая самоненависть, едва ли не самый существенный ее лирический мотив).

Но, в отличие от бесчисленных само­упоенных «поэтесс», она оставалась .
адала, взлетала – так взлетала.

Недоброжелатели часто ей припоминали ахматовские скептические отзывы. Ахматова в самом деле повела себя с ней не ахти: поругивала книжку (первая – «Струна» вышла только в 1962 году, когда Ахмадулина уже была звездой поэтических вечеров), а в личном общении окатила ледяным молчанием. Ахмадулина, только что купив машину, повезла Ахматову кататься, машина сломалась, Ахмадулина кинулась чинить, Ахматова полчаса царственно ждала, потом недовольно вышла из машины, поймала такси и уехала домой. И это тоже символично, как хотите.

У ахматовской лирики совсем другой мотор. «Ей важна правота, а мне неправота», – сказал о ней Пастернак; и Ахмадулина со своей мучительной греховностью и горьким самоосуждением наследует скорее Пастернаку. Не забудем, что их общая высокопарность, выспренность, многословие, учтивость, застенчивость были человеческими чертами среди бесчеловечности, глотком тепла среди ледяного мира; тогда беспомощность была самой большой силой, да остается ею и теперь, впрочем.
Белла Ахмадулина была самым красивым поэтом своего времени. Самым беспомощным и самым победительным. Для тех, кто ее любил и не любил, она была одинаково значима и, странно сказать, равно дорога.


Теперь таких не делают.

Bella | Дмитрий Быков | Собеседник.ру

Источник: vagamadama.livejournal.com

Премьера знаменитого "Служебного романа" состоялась в 1997 году. Картина была снята по пьесе "Сослуживцы" Рязанова и Брагинского. В фильмеЭльдара Рязанова "Служебный роман" — героиня Светланы Немоляевой — Ольга Рыжова, читала стихи Беллы Ахмадулиной «О мой застенчивый герой, ты ловко избежал позора» . Их она посвящала Юрию Григорьевичу Самохвалову (Олег Басилашвили сыграл эту роль ) -новоявленному зам. директора, лощенному, наглому карьеристу, не раз бывающему за границей, потому и угощающий всех разнообразными заморскими деликатесами. Ольга Рыжова была влюблена в него еще с институтских времен, в данный момент, она мать семейства — молодящаяся блондинка «в жутких розочках» . У О. Басилашвили и С. Немаляевой это были первые большие роли в кино. Стихи нигде не издавались, поэтому актриса несколько лет после выхода картины была вынуждена переписывать их от руки и отсылать своим поклонникам. Немоляеву женщины засыпали письмами со всей страны. И она больше года прилежно выводила: «О, мой застенчивый герой, ты ловко избежал позора… » Чтобы найти это стихотворение, зрительницы покупали полные собрания сочинений Беллы Ахмадуллиной, но его там не было.
этесса написала его «в стол» , а друживший с ней Рязанов выпросил его и тут же позвонил Немоляевой: «Это стихотворение так подходит к твоей роли, ты должна его прочитать за кадром! » Она читала его на следующее утро после того, как вечером играла в пьесе «Трамвай «Желание» , где всегда теряла голос — там нужно было плакать, кричать. Наутро разговаривала с хрипотцой. Звукооператор сказал Рязанову: «Я не могу так записывать — она хрипит» . — «Ты что, не понимаешь, это же именно тот голос, та интонация, которая мне нужна! » Со служебного же романа, только уже в реальной жизни, началась и семейная жизнь актрисы Немоляевой. Со своим будущим мужем Александром Лазаревым они вместе работали в театре имени Маяковского. Поначалу не обращали друг на друга никакого внимания. Но однажды на гастролях в Риге Александр предложил проводить симпатичную коллегу на пляж. С тех пор все и началось. За их романом наблюдал весь театр. Но они тщательно скрывали свои отношения. И даже после свадьбы старались их не афишировать. Сегодня эта семейная пара считается самой идеальной и постоянной в актерской среде.

Источник: touch.otvet.mail.ru

ты ловко избежал позора.
Как долго я играла роль,
не опираясь на партнера!

К проклятой помощи твоей
я не прибегнула ни разу.
Среди кулис, среди теней
ты спасся, незаметный глазу.

Но в этом сраме и бреду
я шла пред публикой жестокой —
все на беду, все на виду,
все в этой роли одинокой.


О мой застенчивый герой

О, как ты гоготал, партер!
Ты не прощал мне очевидность
бесстыжую моих потерь,
моей улыбки безобидность.

И жадно шли твои стада
напиться из моей печали.
Одна, одна — среди стыда
стою с упавшими плечами.

Но опрометчивой толпе
герой действительный не виден.
Герой, как боязно тебе!
Не бойся, я тебя не выдам.

Вся наша роль — моя лишь роль.
Я проиграла в ней жестоко.
Вся наша боль — моя лишь боль.
Но сколько боли. Сколько. Сколько.

1960-1961

Стихи Беллы Ахмадулиной прославились и в кино. Самые известные песни с ее словами звучат в фильмах Эльдара Рязанова: «Ирония судьбы или С легким паром» («По улице моей который год…»), «Жестокий романс» («А напоследок я скажу…»). Стихи поэтессы также звучат в рязановском «Служебном романе» («О мой застенчивый герой…»).

Белла Ахмадулина и Микаэл Таривердиев » По улице моей..» (1993)

10.04.1937—29.11.2005 —годы жизни.

[О ней:]

Героиня чужой прозы

Впрочем, она уже несколько раз бывала героиней чужой прозы: Евгений Евтушенко описал ее в романе «Не умирай прежде смерти» (многим запомнилась пронзительная сцена совместного вымаривания клопов в одну из курортных ночей 1957-го, кажется, года), а Юрий Нагибин под именем Геллы вывел в своем дневнике, стоящем, думаю, нескольких романов. Евтушенко пишет с ностальгией и любовью, Нагибин – со страстью, переходящей в ненависть (ненависть ему вообще очень удавалась), и у Нагибина героиня, конечно, ярче, выпуклее.

Тут и презрение к смерти – он замечает в самолете, что, если самолет начнет падать, все побегут спасаться, а она нет. Тут и пассивность в добывании благ, и полное неумение чего-либо целенаправленно добиваться – ведь она знает, что сами принесут всё, что надо, и сложат к ее ногам. Правда, особенного шарма и достоинства придает ей то, что если не придут и не сложат – она проживет.

Сама была лучшим собственным произведением

Едва ли не лучшее, по-моему, ее стихотворение шестидесятых годов – «Заклинание» – сопровождалось этим рефреном: «Не плачьте обо мне, я проживу счастливой нищей, доброй каторжанкой… чахоточной да злой петербуржанкой на малярийном юге проживу…» Дальше там слабее, она вообще редко могла даже в молодости выдержать целое стихотворение на одном, сразу взятом уровне.

В ее поколении были поэты как минимум не менее сильные – Новелла Матвеева, Юнна Мориц, Нонна Слепакова, все почему-то с удвоенной звонкой согласной в имени, – но Ахмадулину знали лучше всех, хотя вряд ли процитировали бы наизусть хоть одно ее стихотворение, кроме песни из «Иронии судьбы».

Проведите эксперимент над собой, вспомните хоть строфу из Ахмадулиной: трудно? Даже мне трудно, при почти абсолютной памяти на стихи. Но ощущение цельного и прекрасного образа, бескорыстного, сочетающего достоинство с застенчивостью, знание жизни – с беспомощностью, забитость – с победительностью, безусловно есть, и эта личность – и биография – ярче, чем у большинства сверстниц.

Экзотическое итальянско-татарское происхождение

Bella – не зря значит «прекрасная», и не зря она сократила свое данное при рождении имя Изабелла. Тошно сейчас читать бесконечные дилетантские славословия ее стихам: и в душу-то они бьют, и точностью-то они поражают… Какая точность? Сплошная и сознательная размытость; а при попытке ударить она как раз чаще всего говорила не своим голосом: «Я думала, что ты мой враг, что ты беда моя тяжелая, а вышло так: ты просто враль, и вся игра твоя дешевая». Ну и чистый Евтушенко, первой женой которого она была (недолго, три года). Зато когда нужно было демонстрировать надменность – тут сразу свой голос: «Прощай! Мы, стало быть, из них, кто губит души книг и леса. Претерпим гибель нас двоих без жалости и интереса».

Мне не хочется писать о ней политкорректно, с этими вот девичьими придыханиями, которых и без меня навалом, в том числе и в мужском исполнении (этот тип женоподобного мужчины ею же и заклеймен, это она стыдилась, что проводит время в обществе таких мужчин, «что и в невесты брать неосторожно»). Мне хочется вспомнить всю ее феерическую жизнь – начиная с экзотического итальянско-татарского происхождения (итальянские корни матери-переводчицы, татарская кровь отца Ахата Валеевича, крупного советского чиновника).

Она писала много и рано, но манеру свою нащупала лет в пятнадцать, когда из круглощекого подростка вдруг у всех на глазах стала получаться красавица. Эту детскую пухлость она, кстати, сохраняла еще долго, – обреченная худоба, острые жесты появились позже, в семидесятых. Ее очень рано заметили, первым – Павел Антокольский, называвший ее «птенчиком орла» и, кажется, немного в нее влюбленный. Она-то любила его явно и демонстративно, но – исключительно как учителя и старшего товарища; лучшие стихи из всех посвящений Антокольскому написаны именно ею.

Готовилась она на журфак, но не поступила, поскольку не читала «Правду» и не знала, о чем там пишут; развернутая еще на собеседовании, легко поступила в Лит­институт, но, как и Евтушенко, не доучилась (вслух протестовала против травли Пастернака, организованной силами студентов, и была исключена).

Дарила себя с легкостью, не заботясь о последствиях

С Евтушенко они прожили недолго и бурно, и самым ценным результатом этого брака был, пожалуй, евтушенковский «Вальс на палубе» – «И каждый вальс твой, Белла!» Впрочем, посвятил он ей – негласно – и другое, очень злое, почти гениальное стихотворение: в нем след застарелой обиды – она с высоты своего полудиссидентства весьма скептически относилась к его «советским» стихам, хотя попадались среди них исключительно талантливые.

Обиду его понять можно. «А собственно, кто ты такая, с какою такою судьбой, что падаешь, водку лакая, и все же гордишься собой? А собственно, кто ты такая, сомнительной славы раба, по трусости рты затыкая последним, кто верит в тебя? А собственно, кто ты такая? и собственно, кто я такой, что вою, тебя попрекая, к тебе прикандален тоской?» Впрочем, это не столько ей, сколько многим – подражали ей и в жизни, и в поведении сонмы молодых поэтесс, но ни у кого не выходило. Гибель всерьез, как и завещано Пастернаком, – это тоже надо уметь.

Не станем обходить стыдливым молчанием и ее бесчисленные романы – о них и так уже много написано; она дарила себя с легкостью, не заботясь о последствиях, почти равнодушно. Задевали ее немногие – Нагибин, скажем, с которым она расставалась и не могла расстаться семь лет; случившийся во время съемок фильма «Живет такой парень» мимолетный роман с Шукшиным (он позвал ее на крошечную роль журналистки) никакого следа в ее жизни не оставил, и таких случайных связей было множество, и Василий Аксенов в «Таинственной страсти» этого не скрывал, хотя сам обожал Ахмадулину с почтительной дистанции, не желая омрачать страстями высокую литературную дружбу.

А вот роман с Вознесенским, видимо, был, о чем он и написал с горечью: «Мы нарушили Божий завет – яблок съели. У поэта напарника нет – все дуэты кончались дуэлью». Это могло быть адресовано кому угодно, но посвящение у стихов было: шестидесятники вообще жили на виду, это спасло их от многих возможных ошибок. Люди смотрят, надо соответствовать.

Было и кокетство, и самолюбование, но не было лжи

Ахмадулина сделала стыд одной из главных своих тем – стыд этот сопровождал ее всю жизнь и диктовался во многом той неупорядоченной, слишком бурной жизнью, какую ей приходилось вести: здесь сказывался все тот же недостаток творческой воли, заставлявший ее иногда длить стихи дальше положенного предела, вступать в лишние отношения, выпивать с ненужными людьми (этой слабости она тоже стыдилась, но и в ней странным образом нуждалась – тем острей бывала трезвая самоненависть, едва ли не самый существенный ее лирический мотив).

Но, в отличие от бесчисленных само­упоенных «поэтесс», она оставалась поэтом – именно потому, что жестко и трезво спрашивала с себя; этот же нравственный стержень заставлял ее защищать Сахарова, которого не защищал никто, подписывать письма в защиту диссидентов, поддерживать деньгами выгнанных отовсюду Владимова и Войновича, восторженно отзываться на новые сочинения опальных коллег, чтобы они не чувствовали себя одинокими… В ней могло быть и кокетство, и самолюбование, и что хотите, – но не было лжи: гибла – так гибла, падала – так падала, взлетала – так взлетала.

Недоброжелатели часто ей припоминали ахматовские скептические отзывы. Ахматова в самом деле повела себя с ней не ахти: поругивала книжку (первая – «Струна» вышла только в 1962 году, когда Ахмадулина уже была звездой поэтических вечеров), а в личном общении окатила ледяным молчанием. Ахмадулина, только что купив машину, повезла Ахматову кататься, машина сломалась, Ахмадулина кинулась чинить, Ахматова полчаса царственно ждала, потом недовольно вышла из машины, поймала такси и уехала домой. И это тоже символично, как хотите.

У ахматовской лирики совсем другой мотор. «Ей важна правота, а мне неправота», – сказал о ней Пастернак; и Ахмадулина со своей мучительной греховностью и горьким самоосуждением наследует скорее Пастернаку. Не забудем, что их общая высокопарность, выспренность, многословие, учтивость, застенчивость были человеческими чертами среди бесчеловечности, глотком тепла среди ледяного мира; тогда беспомощность была самой большой силой, да остается ею и теперь, впрочем.
Белла Ахмадулина была самым красивым поэтом своего времени. Самым беспомощным и самым победительным. Для тех, кто ее любил и не любил, она была одинаково значима и, странно сказать, равно дорога.

Теперь таких не делают.

Bella | Дмитрий Быков | Собеседник.ру

Источник: vagamadama.livejournal.com


Leave a Comment

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.