Завтра я буду скучать по тебе


«Завтра я буду скучать по тебе» — эталонный образец скандинавского триллера, написанный в классическом стиле. В нём задействованы самые распространенные детективные атрибуты: холодное бушующее море, таинственная мрачная атмосфера и, конечно же, загадочные убийства.

Книга «Завтра я буду скучать по тебе» заинтересовывает читателей своей сюжетной линией. Давайте же коротко её обговорим!

Торкильд Аске отбыл срок тюремного заключения. За решеткой он находился на протяжении трех лет, так как был осужден за непреднамеренное убийство. Сейчас мужчина далеко не в лучшей форме, ведь помимо тяжелой тюремной жизни, у него есть еще одна серьёзная проблема – зависимость от сильнодействующих лекарственных препаратов.

В тоже время, в районе норвежского города Трумсё, пропадает без вести молодой мужчина, по имени Расмус. В последний раз его видели на безлюдном острове, который иногда привлекает к себе посетителей таинственным маяком. Родственники пропавшего бедолаги обратились за помощью к Аске, и он, испытывая огромное недовольство, всё-таки соглашается отправится на поиски Расмуса.


Полярный шторм полностью охватил весь безлюдный остров, и волны, возникшие из-за очередной холодной бури, вынесли на береговую линию мертвое тело. К удивлению, это не пропавший гражданин Дании, а неизвестная женщина без лица. И вдруг, из штормовых волн выходит незнакомый человек, одетый в водолазный костюм, и забирает остывший труп обратно в морскую пучину. Бывший заключенный, Торкильд Аске, понимает, что остров вовсе не безлюдный!

Если Вы решили читать электронную книгу «Завтра я буду скучать по тебе», стоит знать – в ваших руках бесценный экземпляр, содержащие все самые лучшие традиции детективных триллеров, пользующихся неимоверной востребованностью в скандинавских странах.

Судя по многочисленным отзывам книголюбов, оставленных на популярных книжных форумах, это первый «взрослый» роман Хейне Баккейда. Предыдущие книги автора, как правило, были посвящены подростковому поколению.

В большинстве главах писателю удалось достичь желаемого напряжения, от которого непроизвольно ощущается приток «леденящей крови». В момент чтения главное помнить, не так страшна морская глубина, как то, что в ней скрывается…

Источник: fb2lit.net

Всё это ведёт в никуда, а в итоге — только разбитые сердца и разорванные на части души. Все эти сны, которые мы видим с открытыми глазами.


Сын богатых родителей, Расмус, отправился на безлюдный норвежский остров с маяком, желая отремонтировать маяк и сделать его пригодным для туристов. Но спустя пару недель он пропал. Его родители отправляют на его поиски бывшего полицейского Торкильда Аске, который совсем недавно вышел из тюрьмы. Он пребывает не в лучшем физическом и эмоциональном состоянии, но с неохотой отправляется на холодный остров, где в первый же его день там волны на берег выносят мертвое изуродованное тело женщины…

Серия «Мастера саспенса» медленно, но верно, словно персонаж этой книги, всплывает на берег со дна, в котором она оказалась в последнее время. «Завтра я буду скучать по тебе» — это неплохой детектив, с кучей шаблонов и клише, без особого надрыва, но с какой-то своей особенной, живой атмосферой. Читатель словно сам оказывается на безлюдном маяке, который омывают холодные ветры, вдалеке слышны крики чаек, а одиночество и воспоминания начинают пожирать изнутри.

Я стою и думаю о том, как быстро всё может пойти наперекосяк, если ехать не той дорогой, будь это вечер на кухне с любимой, допрос или вся жизнь целиком: едешь и едешь к собственной кончине, не имея возможности нажать на тормоза или изменить курс.

Первое, что цепляет в книге — это главный герой, Торкильд Аске, который борется с самим собой и с убивающими его воспоминаниями, пачками глотая таблетки и позванивая своими психиатру. Реальность в его голове смешивается с фантазией и галлюцинациями, и становится всё труднее отличить правду от вымысла. Кажется, что и полиция, и местные жители, и даже родители пропавшего, отправившие его туда, не верят в его успех, считая его убийцей/психически нездоровым/склонным к суициду эгоистом.


Торкильд, будучи запертым в бетонной башне среди бушующего моря, предаётся воспоминаниям о девушке, которую когда-то любил, пока вместе с ней не пришёл к кровавому финалу. Как ни старайся, ничего вернуть уже нельзя, поэтому остаётся лишь скучать по былой любви и пытаться её забыть, запивая горе алкоголем и таблетками. Прошлое лучшего всякого главного злодея не даёт ему покоя и постоянно напоминает о себе.

— Я ведь не могу пробудить к жизни мертвых, правда? — говорю я и кладу телефон обратно в карман. — Я, которому едва удаётся следить за самим собой.

Главной темой, которую поднимает Баккейд в романе, это одиночество, которое может свести с ума каждого человека. Маяк — словно последняя пристань, где можно остаться наедине со своими мыслями и найти смысл дальнейшего существования, проложив себе путь ярким лучом фонаря. Даже когда нет ни капли надежды на что-то светлое и хорошее, можно найти счастье и утешение в любимом деле или близких людях, не позволив волнам унести тебя в бездну.

В остальном же, «Завтра я буду скучать тебе» — хороший детектив, который и не претендует на звание лучшего бестселлера, но вполне сгодится на пару приятных вечеров. Гнетущая атмосфера холодной Норвегии смешивается здесь с яркими кровавыми сценами вскрытия человека или изуродованными трупами. Если вы фанат данной серии или любите психологические детективы, то советую прочитать и вместе с главным героем отправиться на маяк, любуясь видами моря и криками чаек.


Пропасть — это не то, куда сбегают, это то, от чего убегают. Пустота — это не холодное тело в гробу под землёй. Пустота — это я.

картинка Martis

Источник: www.livelib.ru

Эпиграф: Ничего хорошего из тебя не выйдет
(надпись на стене в общественном туалете)

Давно я не писала рецензий. При любых порывах высказаться лесное животное А-лень высовывало свою туповатую морду с ветвистыми рогами и, пережевывая очередную порцию горького ягеля, смотрело печальным взглядом, убеждая, что любая подобная суета – тлен и напрасная трата времени. Но тут «не вынесла душа поэта».

Дальше…

Я помню, как при изучении в школе «Евгения Онегина» учительница рассказала нам о волне критики, которая обрушилась на «наше все» (или теперь это уже не Александр Сергеевич?), после строчек «Был вечер. Небо меркло. Воды //
Струились тихо. Жук жужжал.». Все отмечали, что подобное внимание к недостойным мелочам просто недопустимо в «романе о жизни», что поэт просто «набирает знаки» и «нагоняет объем для повышения оплаты», как сказали бы сейчас. Жужжащий жук – это оскорбление величия поэзии, которая должна звучать гордо и возвышенно, а не тратить драгоценные рифмы на недостойных насекомых.


И что же? Не проходит и трех столетий, как не поэт, конечно, но все же писатель, не «наше все», конечно, а норвежский детективист и «виртуоз мрачной атмосферы» тратит драгоценные буквы, слова и предложения с долей собственного и читательского времени, как вы думаете, на что? На описание трудного, полного невзгод и опасностей, процесса дефекации главного героя, брутального Торкильда Аске, претерпевшего «смерть на взлете» (карьерном). Ну, куда уж мрачнее, правда? И куда уж виртуознее! Но самое главное, вот объясните мне, далеко не тургеневской девушке, зачем? Да, я готова принять красочные описания потуг в различных отхожих местах, если бы этот главный герой, бывший полицейский со сложной судьбой и зависимостью от всяческих лекарственных средств, находил бы возле каждого унитаза по улике, неопровержимо подтверждающей его блестящие догадки. Так ведь нет. Ни догадок, ни улик. Даже после виртуозно поставленной ему клизмы с растительными маслами, после которой случается финал-апофеоз в физиологическом смысле.

Наверное, на этом автор мог бы и закончить свой немудреный роман, потому как сюжетная линия повествования куда проще хитросплетений в отношениях Торкильда Аске с собственным кишечником.
еступник вычисляется где-то странице на пятидесятой, причем из них содержательных — не больше десяти. Обещанный в аннотации маяк и остров, а также женщина без лица, конечно, присутствуют, но где-то на третьем плане, после туалетной темы и многостраничного, «с чувством, с толком, с расстановкой» описания вскрытия изрядно поболтавшегося по северным морям трупа. При всей моей любви к скандинавскому триллеру, от Теорина до Херманссон, у Баккейда я без сожаления пролистывала десятки страниц, не имеющих отношения к детективному сюжету, досадуя на то, что скачала себе этот опус для чтения в командировке, и под рукой не было ничего достойного.

Каков же вывод? Если вы не начинающий гастроэнтеролог или патологоанатом, то смело проходите мимо «интересной и захватывающей новинки». Да впрочем, если даже вы и будущий представитель этих профессий, то читайте лучше учебники по специальности.

Источник: MyBook.ru

Хейне Баккейд.

скачать книгу бесплатно

Семь минут

В три минуты шестого приходит раскаяние. Меня охватывает паника, пока я задыхаюсь и хватаю ртом воздух. Тело дрожит, меня трясёт, я размахиваю ногами, чтобы освободиться, но это не помогает.


Проходит две минуты, и отчаянные попытки сделать вдох наконец прекращаются. Я понимаю, что кислород мне больше не нужен. Я просто вишу в верёвке и прислушиваюсь к тому, как постепенно, орган за органом, отключается мой организм.

Пять минут, слышен громкий плеск воды о напольную плитку под ногами. Из горла вырывается хриплый вой, а слёзы, смешиваясь с горячим паром, катятся по щекам и попадают в водосток, унося с собой всё то, что от меня осталось. Мне холодно.

А потом появляется она. Прямо передо мной, такая же бледная, как эта комната. Мне хочется смеяться, плясать от радости, увидев её снова. Я пытаюсь открыть рот, чтобы дать ей знать об этом, чтобы рассказать, какое это счастье – чувствовать. Но случается другое: раздаётся треск, и через секунду я лежу на полу. Вода из тюремных душей омывает моё лицо, а чёрная стрелка настенных часов завершает ещё один оборот.

Десять минут шестого.

Среда

Глава 1

Ставангер – город мягких собачьих мин. Они будто растут мерзкими грибами из асфальта, окрашивая дорогу всеми оттенками поганого коричневого цвета.

Перешагнув через очередной такой «гриб», я устремляюсь по Педерсгате в центр города. Мой путь лежит в службу занятости населения. Раньше эти службы размещались в офисах открытого типа. Там были цокольные этажи, а окна выходили на Клубгате и на городской пруд. Благодаря такому местоположению прохожие могли беспрепятственно пялиться на безработных неудачников. Те в отчаянии прятались от соседей и знакомых за зарослями искусственных цветов, ширмами и абажурами, в то же время пытаясь объяснить причины, по которым потеряли работу. С тех пор, как я последний раз был в городе, служба успела сменить название и адрес, так что теперь сцены из жизни городских бездельников можно было наблюдать в более привычных интерьерах.


Я беру талончик электронной очереди и сажусь на красный диван. В комнате нет окон, и кажется, что кислород уже кончился. Мы в своеобразном бункере: в воздухе висит запах пота и грязных носков, от посетителей исходит терпкий запах тунеядства. Он проникает в ноздри, как только переступаешь порог. Несмотря на толпу, в помещении стоит практически звенящая тишина. Ее нарушают разве что смущенные вздохи и эпизодическое постукивание по клавиатуре.

– Тридцать восьмой!

Из-за двери показывается женщина-соцработник и обводит приемную пристальным взглядом.Как только я подхожу достаточно близко, она спешит пожать мне руку и пропускает в кабинет.

– Меня зовут Ильяна, – произносит она с сильным восточноевропейским акцентом и опускается в офисное кресло. – Прошу вас, присаживайтесь.

– Благодарю, – отвечаю я и тоже сажусь.

У Ильяны пышные тёмные волосы, подобранные сзади заколкой. На ней серое платье с крупными черными пуговицами, как на старых плюшевых игрушках.

– Чем я могу вам помочь?

Я диктую ей дату своего рождения и идентификационный номер. Она вбивает данные в компьютер.


– Торкильд Аске?

– Да, это я.

– А вы уже встали на учет на бирже труда?

– Нет.

Я протягиваю ей письмо от соцработника ставангерской тюрьмы. Ильяна читает его при свете монитора, наклонившись к рабочему столу. Закончив, она расплывается в широкой улыбке. У нее маленькие зубы, неестественно маленькие, будто детские, а глаза такого же серого цвета, как и платье.

– Так-так, Торкильд, – произносит она, сложив руки на коленях, – тюремный соцработник пишет, что вы решили принять участие в программе по социализации бывших заключенных. Это очень хорошо, – она снова улыбается, особенно выделив слово «хорошо».

Я киваю:

– Да-да, я уже посетил социальную службу, мне помогли найти жильё, выдали направления к психиатру и участковому, подсказали контакты нужных учреждений. Они – настоящая группа поддержки! Теперь мне есть с кем обсудить прошлое и с кем планировать будущее, чтобы наконец-то покончить со своими криминальными наклонностями. Раз уж на то пошло, думаю, я на пути к полной реабилитации!

Ильяна не замечает иронии в моих словах и разворачивается к монитору:

– Вы закончили полицейскую академию, – говорит она, прокручивая вниз досье. – Сначала рядовой, затем сержант и, наконец, перешли в прокуратуру, где в итоге стали уполномоченным по надзору за деятельностью полиции…

Она в нерешительности проводит кончиком языка по передним зубам и снова обращает взгляд на меня, уже переменившись в лице.


Я играю на опережение:

– Именно так – полиция, следящая за полицией.

– Понятно. Ну что, тогда попробуем снова устроить вас туда? Как только вы придете в форму, разумеется.

– Лишен звания, – с улыбкой произношу я и вновь ощущаю болевые позывы в щеках и диафрагме. Кроме того, в горле жутко пересохло и стало трудно говорить.

– То есть как?..

Я открываю бутылку с водой и жадно пью в надежде, что от этого станет легче.

– По приговору суда мне запрещено работать в полиции.

– И сколько продлится этот запрет?

– До самой смерти, – отвечаю я, закручиваю пробку и ставлю бутылку на пол, рядом со стулом. По коже лица пробегает мелкая дрожь, и я чувствую, как скоро она перерастет в дикую пульсирующую боль, – и еще немного после нее.

– И чем вы, в таком случае, собираетесь заниматься?

– Вот я как раз и надеялся, что вы мне с этим поможете. – Снова поднимаю бутылку и сжимаю в руках. Головная боль, дурной запах, яркий свет, отсутствие кислорода в воздухе и необходимость сидеть и разговаривать с совершенно незнакомым госслужащим – всё это совершенно выводит меня из себя. Мне срочно нужно остаться одному, в какой-нибудь комнате без отражающих поверхностей. И тем не менее я понимаю, что должен завершить начатое. Ульф утверждает, что другого пути нет.

Ильяна опять изучает письмо, а затем оборачивается к монитору.

– В письме сказано, что вы запрашиваете социальное пособие, пока проходите реабилитацию.

Я киваю:

– Пока не вполне ясно, насколько я работоспособен после случившегося «инцидента», – я рисую в воздухе кавычки. – Тем не менее мы вместе с моими тьюторами, тюремным соцработником, сотрудниками больницы, капелланом, лечащим врачом, психологом и моим другом психиатром решили, что я во что бы то ни стало постараюсь вернуться к трудовой жизни.

– Инцидент? Я не совсем поняла…

– А разве в письме не сказано? – я указываю пальцем на нужную строку. – «Гражданин Торкильд Аске произвел попытку повешения на трубе общественного душа после нескольких месяцев заключения». Скажу больше, это было в разгар рождественских каникул.

– Как же… – от неожиданности у нее дрожит голос, – и чем всё закончилось?..

– Труба не выдержала.

Ильяна смотрит на меня так, словно в любую секунду я могу на нее напасть, а то и покалечить себя самого, воспользовавшись, например, пластиковым бананом из миски на ее письменном столе.

– Хорошо… – в ее голосе звучит сомнение. Она глубоко вдыхает и откашливается. – А вы не думали получить другую специальность?

– И кем я стану? – я снова сжимаю бутылку, пока из нее не начинает капать вода. Она стекает на пол по моим пальцам. – Мне сорок четыре, и у меня черепно-мозговая травма. Кем я стану, инженером-нефтяником? Биржевым маклером? А может, медбратом-стоматологом?

Украдкой взглянув на часы в правом углу экрана, Ильяна с вернувшейся бодростью духа сообщает:

– Предлагаю дождаться результатов рассмотрения вашей заявки на пособие. Ну а пока мы можем подыскать для вас различные варианты возвращения к трудовой жизни. Не в полиции, разумеется. – Она снова что-то печатает, листает письмо и печатает еще, после чего довольная поворачивается ко мне. – Что вы думаете насчет работы в колл-центре?

Глава 2

Решаю попробовать заесть боль в щеках и диафрагме и покупаю сэндвич в кафе возле центра занятости. Затем я направляюсь вверх по Хоспиталгата и дальше, через Педерсгата, к дому, в котором получил комнату с помощью тюремной соцслужбы. В моем почтовом ящике лежит каталог мебели и конверт на моё имя. Я знаю, что лежит в конверте. Всё как обычно. Единственное, что меняется, – это возраст детей. Они растут, а их лица никогда не бывают одинаковыми. На самых первых фотографиях, вырезанных из газет и каталогов, были личики младенцев. Поначалу она посылала еще и вырезки детских кроваток, погремушек, бутылочек и молокосборников.

Я забираю конверт и каталог, поднимаюсь к себе и запираюсь в квартире изнутри. Почту я кладу на стол, стоящий между двуместным диваном и пустой телетумбой. Иду на кухню и достаю дозатор для таблеток из шкафчика над плитой. Открываю ячейку, высыпаю содержимое срединного контейнера себе в ладонь и запиваю глотком воды из бутылки. После этого включаю кофеварку и сажусь на диван с конвертом в руках.

На этот раз в нем две вырезки. На первой – мальчик семи-восьми лет со слегка вьющимися каштановыми волосами. Он одет в яркую футболку, на которой нарисована плавающая у рифов рыба в шляпе и с трубкой. Снизу значится текст: «Одежда для игр и активных забав – джинсы, брюки, футболки, куртки и многое другое. Яркие и ноские наряды каждого ребенка».

На следующей вырезке – девочка того же возраста. На ней розовая куртка с воротником из искусственного меха, тесные брюки и нарядная футболка в тон. «У нас есть джинсы на каждый день! Практичная одежда для активных игр, праздничные наряды и любая повседневная одежда».

Я аккуратно засовываю вырезки обратно в конверт. Перед тем как откинуться на спинку дивана и закрыть глаза, я толкаю конверт вместе с мебельным каталогом на другой край стола.

Раздается телефонный звонок.

– Ну и? – спрашивает грубый мужской голос с типичным бергенским выговором. Тот, кому он принадлежит, жадно, почти с порнографическим наслаждением, затягивается сигаретой. Ульф Сульстад – психиатр и куратор моей только что созданной группы психологической поддержки. – Как прошла встреча?

Я познакомился с Ульфом, когда сидел в ставангерской тюрьме, где тот отбывал восемнадцать месяцев за вымогательство, что, впрочем, едва ли отрицательно сказалось на его клиентской базе. Напротив, среди состоятельных горожан с проблемами он стал еще более востребованным после выхода из тюрьмы.

– Прекрасно, – кисло отвечаю я. – Мне, очевидно, уготована блестящая карьера оператора колл-центра.

– Рассла-а-бься, – Ульф неестественно тянет звук «а», даже для уроженца Бергена, – просто терпи и исполняй все процедуры этой запутанной программы, которую они создали для таких, как ты. В этом и заключается смысл: отсеять тех, кто недостаточно силён. Я обещаю, что как только мы добьёмся для тебя пособия по безработице, там уж ты и в люди выйдешь. А пока – радуйся своей страховке.

– Что?

– Слушай, – резко отвечает Ульф, пока я кручусь на диване в поисках бутылки с водой, – я польщён, что ты захотел видеть меня куратором своей группы, и обещаю сделать, что могу, чтобы ты зажил той жизнью, какой хочешь жить, Торкильд. – Я слышу, как потрескивает его сигарета.

– Мне нужен оксазепам, – говорю я и животной хваткой вцепляюсь в бутылку с водой. – Скоро он закончится. Кстати, надо поднять дозу оксикодона.

– Боль стала хуже?

– Да, – отвечаю я, – а еще у меня в ногах судороги при ходьбе.

– Может быть, нам лучше посмотреть, что там с дозировкой нейронтина?

– Нет, – я хлопаю себя по щеке и прижимаю указательный палец к поврежденной коже. Лицо опять начинает жечь от боли, – из-за него у меня страшная мигрень. И из-за рисперидона. Я их не переношу.

– Торкильд, ну мы же говорил об этом. Нейротин – это препарат от нервной боли. Тебе, скорее всего, придется принимать его до конца жизни. Рисперидон – это антипсихотик, и он тебе всё еще нужен, в наивысшей степени. С бензодеазепинами всегда так – люди думают, что их нужно принимать больше. Потому что они снижают тревогу, как и оксикодон. Это всегда так, но они вызывают зависимость, и ты это знаешь. Уж если снижать дозу, то начнем с них и постепенно будем смотреть, как ты приводишь себя в порядок, будучи на свободе, хорошо?

– У меня бессонница, – фыркаю я и пяткой толкаю почту на пол с края стола. Я знаю, что он прав, и это меня раздражает.

– Да, бессонница, – спокойно отвечает Ульф, – поэтому я и выписал тебе саротен. – Он тяжело откашливается и продолжает: – Ты ведь принимаешь их все, да?

– В смысле?

– Таблетки. Ты их пьешь?

– Конечно.

– А рисперидон?

– Да.

– Ты же понимаешь, что он тебе нужен?

– Да, понимаю, – бубню я в ответ.

– Прекращай! – обрывает меня Ульф. – Я не твой чертов тюремный священник с сутулой спиной, который пытается выбить тебе квоту на небесах. – У него снова одышка. Я нарушил его ритуал курения, и теперь ему придется зажечь новую сигарету, как только докурит эту до фильтра.

– Он сказал, что я – пчела без цветов.

– Кто сказал?

– Священник.

– Ты шутишь?

– Нет.

Ульф зажигает новую сигарету и тяжело вздыхает в трубку.

– Расскажи, что там было. Сделай мне приятное.

Решаю доставить Ульфу удовольствие, пока он курит, и рассказываю:

– Я пчела, живущая в мире без цветов, и моя задача – верно распорядиться своим временем, пока не пришла зима.

– Зима? – он выпускает дым и начинает дышать так, словно выполняет дыхательные упражнения. В каждом его вдохе и выдохе я слышу благодарность.

– Зима, которая рано или поздно накроет наши жизни, – я продолжаю рассказ и чувствую, как расслабляются мои мускулы. Я откидываюсь на спинку дивана, и облокачиваюсь на подушки. Эффект от хороших таблеток растворяет боль, и она проходит.

– Да ты издеваешься надо мной, я же вижу. Просто скажи, что ты шутишь. Торкильд?

– Нет, я не шучу. Так волны бьются о скалы: шшш… уууух. Шшш… уууух.

– Худшее из того, что я слышал: шшш… ууух. Возьму на вооружение.

– На здоровье! Послушай… – я уже хотел было продолжить, но Ульф меня прерывает: – Кое-кто хочет с тобой поговорить. Вы знакомы. В прошлом.

Он мнется в нерешительности, как будто еще не уверен, стоит ли мне рассказывать об этом, не получив согласия от остальных участников этой ситуации.

– О ком ты?

– Дядя той самой Фрей, – наконец отвечает Ульф и добавляет: – И его бывшая жена, Анникен Моритцен.

– Дядя Фрей? Арне Вильмюр? – беспокойство во мне растет. Во рту сразу же пересохло, и свет, просачивающийся сквозь флисовый плед, растянутый на окне, вдруг начал слепить глаза. – А в чём дело?

– Фрей тут ни при чем, – напряженно отвечает Ульф, будто бы не полностью уверенный, что всё делает правильно. – Арне и его бывшая жена, у них есть общий сын…

– Арне гей, – упрямо парирую я. Мне не нравится то, к чему клонится наш разговор, а беспокойство и желание расстелить постель, выключить свет и закрыться от звуков с улицы только растёт.

– Так или иначе, – спокойно отвечает Ульф, лишая меня оправдания для отхода ко сну, – у него есть и бывшая жена, и сын.

– А я тут при чём? – я жмурюсь и отворачиваюсь от флисового пледа, и от света, который через него падает.

– Ты просто дай мне закончить, – шепчет Ульф и тяжело выдыхает, – так вот: Анникен Моритцен – одна из моих пациенток. Ей нужно… – он опять медлит и глубоко вдыхает перед тем, как продолжить. – Им нужна помощь. Их сын пропал.

– Я вам не частный детектив.

– Нет, боже упаси, – будто подавившись, отвечает Ульф, – но Анникен моя подруга, и я готов на многое, чтобы помочь ей в этой ситуации. И потом, у вас с Арне общее прошлое, от этого никуда не уйти, и сейчас он просит о разговоре с тобой. Думаю, уж это ты можешь сделать.

Кожа на моем лице пульсирует, а вместе с ней белки глаз и мозговая кора.

– Прошу тебя, – я стону сквозь стиснутые зубы, – не сегодня. Не сейчас.

– Поговори с ними. Послушай, что они скажут.

– Я не хочу.

Ульф опять вздыхает:

– Ты сам вытащил свой жребий, Торкильд, ты опускался на дно и снова поднимался. Ты изменился, – он снова глотает воздух и тушит сигарету. Недокуренную, сломанную. – Не позволь своей комнатке стать новой тюремной камерой. Тебе нужно выйти наружу, начать общаться с людьми и понять, кем ты хочешь стать в этой новой жизни вне тюремных стен.

– Знаю, – процеживаю я и опять облокачиваюсь на спинку дивана. Я открываю глаза, силой направляю взгляд к флисовому пледу, подсвеченному солнцем, и не отвожу, пока жжение не становится невыносимым.

– Что-что?

– Я это знаю.

– Уверен? – отвечает Ульф Сульстад более спокойным, терапевтическим тоном, – Хорошо, – продолжает он, а я всё не отвечаю. Теперь он дышит спокойнее. – Ну тогда ты заходи попозже, заодно посмотрим, что там с дозировкой. Согласен? Идёт?

Третью попытку докурить сигарету до конца Ульф Сульстад проведет в одиночестве.

Глава 3

Арне Вильмюр стоит рядом с Анникен Моритцен. Та сидит в офисном кресле, ее руки лежат на письменном столе. За ними – три окна высотой от пола до потолка, обрамляющие городской пейзаж с его шумными шоссе, зелеными зонами и коммерческой застройкой. Арне одет так же стильно, как и в нашу первую встречу – почти четыре года назад на его вилле в восточном Стурхауге. Но волос поубавилось, а лицо стало бледнее.

– Торкильд Аске? – уточняет Анникен Моритцен, не вставая с кресла.

– Да, это я, – отвечаю и неохотно подхожу ближе.

– Рада встрече, – безрадостно произносит она. От ее запоздалого рукопожатия веет равнодушным презрением, а правый уголок рта не реагирует на попытку улыбнуться, оставаясь будто парализованным. Всё это скорее смахивает на оскал.

Арне Вильмюр не подает и знака почтительности, когда я приветственно протягиваю ему руку.

– У меня есть его фотография, – Анникен вытаскивает её из одного из ящиков в столе.

– Какой чудесный! – пытаюсь я произвести впечатление. Наклоняюсь к ней и беру фотографию обеими руками, чтобы она не упала на пол, выскользнув между пальцами.

– Она сделана пять месяцев назад, когда мы гостили у моих родителей в Ютландии.

Диалект Анникен напоминает речь обеспеченных жителей Ставангера, хотя до сих пор выдает в ней датчанку. Ей чуть за пятьдесят, на ней тёмно-синий пиджак, юбка в тон и белая рубашка, две верхние пуговицы на которой расстёгнуты. Меня осеняет, что она, похоже, на целую голову выше своего бывшего мужа.

– Наверное, расти в таком месте просто чудесно.

В её глазах читается: «Я знаю, что ты за тип». Но всё же она этого не произносит.

– Это последняя его фотография.

Её взгляд замер на снимке, она как будто перенеслась туда, в родительский сад. Они вместе жарят барбекю и потягивают морс. Её сын Расмус следит за грилем, одетый в красные шорты команды Ливерпуль, сандалии и белый поварской колпак. На его атлетическом теле бронзовый загар. Дед тостует с рюмочкой чего-то крепкого в руках, а Анникен сидит на стуле и подмигивает камере.

– Расмус со школьными друзьями плавал вокруг света на паруснике весь прошлый год.

Произнося эти слова, Анникен мечтательно смотрит на обратную сторону фотографии, будто бы пытаясь вобрать в себя остатки энергии, которую приносят ей эти воспоминания.

– Но после поездки в северную Норвегию Расмус задумал перестроить заброшенный конференц-зал на одном острове с маяком в «отель впечатлений».

– Отель впечатлений?

– Дайвинг по затонувшим кораблям, рыбалка с гарпуном, ну и другие подобные морские развлечения на свежем воздухе. Расмус сказал, что это очень популярно за границей.

– Сколько ему? – спрашиваю я, хотя ответ мне известен. На автобусе по пути в Форус я нашёл заметку в сетевой газете из Трумсё, где говорилось о пропавшем без вести молодом человеке двадцати семи лет, который, как предполагается, погиб в результате неудачного погружения с аквалангом недалеко от посёлка Шельвик, в коммуне Блекёйвер.

– Нашему Расмусу двадцать семь лет.

– А когда он туда уехал?

– Анникен купила ему дом прошлым летом, – отвечает Арне. За окном за его спиной бриз снова стал гонять тучи по небу. Их бледно-серые туши торопливо плывут на юго-восток.

Анникен кивает, не смотря ни на одного из нас.

– Этот остров опустел, когда в восьмидесятые там закрылся конференц-зал. Расмус отправился туда вместе с парой друзей, чтобы помочь всё отреставрировать, пока не закончатся каникулы.

– Когда он пропал?

– Последний раз я говорила с ним в пятницу, пять дней назад. Полиция нашла его лодку вчера утром. Вот они и решили, что он вышел в море для занятия дайвингом либо в субботу, либо в воскресенье.

– Ну а ты что? – я поднимаю взгляд на Арне: он смотрит перед собой своими пустыми глазами, как солдат в стойке смирно, а дождь уже накрапывает по окнам за его спиной.

– Они не особенно тесно общаются, – вступается Анникен и прижимает руки к груди, будто внезапно оказавшись под ливнем.

– Он жил один перед тем, как пропал? – спрашиваю я и вглядываюсь в оттенки серого за стеклом.

– Да, прошлый месяц он провёл там в одиночку.

– Почему полиция решила, что он утонул?

«Еще немного, Торкильд», – торжественно шепчет мне внутренний голос под звуки разбивающихся о стёкла капель воды. – «Еще пара вопросов, и можно ехать домой».

Когда они нашли лодку, оборудования для погружений на ней не было. Расмус обычно отплывает к рифам рядом с островом и там погружается, когда есть время. В пятницу он сказал, что хочет сплавать в выходные, если погода будет хорошей.

– Есть ли у вас причины полагать, что с ним случилось что-то другое и это не несчастный случай?

– Нет.

скачать книгу бесплатно

Источник: bookz.ru


Leave a Comment

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.